Иван Кучин: Элита преступного мира

Иван Кучин: «Я не убивал старушек и не учился пению»

Такое откровение прозвучало из уст известного исполнителя уголовно-арестантских песен во время его концерта в ростовском дворце культуры завода «Ростсельмаш».

Не знаю как кто, а я Ивану поверил сразу и безоговорочно. Это, конечно, не Родион Раскольников и не Лучиано Паваротти. Но мне почему-то кажется, что на концерт Паваротти в Ростове собралось бы меньше народу. И народ можно понять. У Кучина перед итальянцем по меньшей мере два преимущества. Во-первых, он поет по-русски. Во-вторых, у Лучиано в репертуаре нет ни одной песни о сицилийской мафии. Короче, фуцан дико воспитанный: ни украсть, ни покараулить.

У сибирского самородка Ивана Кучина в этом смысле все путем. За спиной — четыре «ходки», знакомство с лагерями и зонами по всей матушке-России. Говоря словами из песни Высоцкого — «бараки, длинные, как сроки, скандалы, драки, пьянки и обман».

Насчет драк и пьянок — это уж поэтическая вольность. Как-то не очень вяжется амплуа отпетого рецидивиста и «битого арестанта» с внешностью милого, упитанного, невысокого добрячка, забавно притопывающего и прихлопывающего в такт своим незатейливым песенкам. Вот только голос… Настоящий, мужской, сочный, с легкой хрипотцой. С естественной хрипотцой, а не с астматическими хрипами Никиты Джигурды, усиленно пытающегося изобразит агонию старого алкоголика, помирающего от чахотки.

Кстати, о незатейливости песен. Нет, лучше сказать — о непритязательности. Подобное определение не следует воспринимать как отрицательную характеристику. Настоящая уголовно-арестантская песня и должна быть непритязательной. Что называется, простой, как две копейки. Я сознательно избегаю определения «блатная песня», поскольку многие исполнители, работающие в этом жанре — в том числе и Кучин -, руками и ногами открещиваются от этого термина. И напрасно. Зачем? Мне, например, непонятна такая стыдливость. В конце концов, не романсом же называть такие кучинские песни, как «Сторонись, мусора — босота гуляет!» или «Эх, судьба воровская, нет покоя ни дня».

Однако прав и покойный Сережа Коржуков, который как-то в разговоре со мной заметил, что все-таки точнее говорить — «песни неволи». Многие песни о зонах, «чалках», о зэковских судьбах никакого отношения к «блатной романтике» не имеют. Есть такие песни и в репертуаре Ивана Кучина. Они ближе именно к традиционной арестантской тематике: мать, неудавшийся побег, тоска по любимой женщине… «Пройдут года, и я вернусь», «А в таверне тихо плачет скрипка», «Человек в телогрейке», «Я пишу тебе, мама, из глубин Соликама» — эти песни многие слушатели узнавали с первых аккордов, подхватывали, подпевали исполнителю… Смотришь, слушаешь и отчетливо понимаешь, что «блатная песня» — исключительно русский феномен. В России это уже — полноправный музыкальный жанр. Спорить на этот счет, конечно, можно. Но неприлично.

Арестантские песни певали на воле и при Достоевском, поют и сейчас, будут петь наши дети и внуки. А после того как страна прошла через ГУЛАГ, песни эти въелись в нас. И вырвать их можно только вместе с душой. Замечательно сказал об этом Андрей Синявский: «Блатная песня… Лучше всех она помнит о себе, что она — русская. Как тот пьяный. Все утратив, порвав последние связи, она продолжает оставаться «своей», «подлинной», «народной», «всеобщей»…И кто-то еще поет, выражая душу народа на воровском жаргоне, словно спрашивает угрожая: русский ты или не русский?!»

В зале ДК «Ростсельмаш» было очевидно: русские мы, русские. Жгли огни, кричали «Ваня!», проглатывали даже рифмы типа «водка — селедка». Правда, надо быть справедливым: подобных рифм у Кучина немного — в отличие от его собратьев по жанру.

Пару слов о собратьях. Когда певца спросили, как он относится к таким современным бардам, как Михаил Круг, Александр Новиков, Александр Розенбаум, Иван ответил просто: «Никак. Я с ними на пересылках не встречался, в одной зоне не сидел». По тону его можно было предположить, что он с этими ребятами и на одном гектаре рядом не сел бы. Даже в случае большой нужды. Впрочем, это — мое субъективное восприятие.

Вообще во время концерта Кучину была задана куча вопросов (прошу прощения за примитивный каламбур): сколько ему лет, по каким статьям мотал сроки, женат ли, была ли любовница… Выяснилось, что 38-летний Кучин (материал написан два года назад. — А. С.) сидел по прежней 148-й статье (кража), любовницу имел, теперь она стала его женой. Детей нет, но они с супругой усиленно работают в этом направлении.

Однако самый козырный вопрос задал мальчонка лет четырех. Подойдя к сцене, он громко выдохнул в протянутый певцом микрофон: «Дядя, ты шшыпач?» На что растроганный Иван ласково ответствовал: «Ну что ты, сынок… Я не щипач, я — скокарь!» Вдаваться в различия «специальностей» карманника и домушника дядя Ваня не стал. Как говаривал старик Некрасов: «вырастешь, Саша, узнаешь»…

В общем, концерт получился веселый, по-ростовски куражный. Народ отдохнул, отвис, попел-похлопал. Ну, а что Кучин смахивает не столько на уголовника, сколько на доброго хлебопека или бухгалтера средней руки… Так ведь внешность бывает обманчива. У нас, например, в правительстве многих с первого взгляда можно принять за порядочных людей.

Александр Сидоров

Comments are closed.